"22 июня, ровно в 4 часа..."

Считается, что Сталин неоднократно был информирован о точном дне начала войны, но называл это дезинформацией. Однако внимательное прочтение и анализ различных источников приводит к мысли, что подобная точка зрения, скорее всего, навязывалась советской пропагандой в период борьбы с последствиями культа личности. По крайней мере, документов с прогнозами о дате «22 июня» видеть не приходилось. Как выясняется, донесения разведчика Зорге и сообщения немецкого посла Шуленбурга были о возможной войне с приблизительными датами ее начала. К тому же, эти даты с течением времени менялись («в мае», «в конце мая», «во второй половине июня», «около 15 июня», «в конце июня»), что несомненно снижало степень их достоверности для советского руководства.

Парадокс истории в том, что с такой же точностью дату начала войны предсказал обычный московский школьник. Он жил напротив Кремля, на другом берегу реки, и ничего не знал о сообщениях из Японии и Германии, но 5 июня 1941 года в своем дневнике написал:

«Я думаю, что война начнется или во второй половине этого месяца (т.e. июня), или в начале июля, но не позже, ибо ясно, что германцы будут стремиться окончить войну до морозов».

И далее (в тот же день 5 июня) на нескольких страницах Лев Федотов подробно
изложил ход Второй мировой: от сдачи Житомира, Винницы, Витебска, Пскова, Гомеля, Киева, Одессы, блокады Ленинграда и до наступления от Москвы до Берлина, как будто видел всё это воочию. Хотя до краха Германии он не дожил — погиб на этой войне двадцатилетним в 1943 году.

Юрий Росциус в очерке «Дневник пророка?» пишет:

«Мощь Лёвиного разума поражает. Что стоили труды, весь опыт секретных служб Германии, если московский школьник без отрыва от учебы, не выходя, по сути, из своей квартиры, не имея доступа к информации, с поразительной легкостью проникает в «святая святых» немецкого верховного командования? Как на основе тщательно отсепарированной и стерилизованной, куцей — короче воробьиного носа информации, просочившейся в периодической печати, радио, он смог дать столь блестящий прогноз? Ведь он вышел победителем из поединка с генеральным штабом Германии и двумя ее разведками.»

Впервые о нем в 1961 г. кратко упомянул Юрий Трифонов (они были одноклассниками в 30-х годах, жили в одном доме) в газетном репортаже о матче Таль-Ботвинник («История болезни»). Позже, в «Доме на набережной» и «Исчезновении», Лев стал прототипом Антона Овчинникова и Леонида Крастыня.

В спектакле Театра на Таганке «Дом на набережной» Леонид Филатов цитировал дневники (это я сам видел). Но, говорят, что на первых спектаклях тетради даже демонстрировались в фойе театра.

Трифонов так излагает в повести судьбу этих уникальных рукописных документов: «Спустя много лет я пришел к матери Антона <...>, — и она дала мне шесть тетрадей Антоновых дневников. <...> Все остальные <...> погибли в реке Исеть». Сейчас говорят про сохранившиеся 4 тетради (из 15-ти).

На днях я побывал в музее этого Дома на набережной (ул. Серафимовича, 2). В частности, побеседовал с одной дамой, жительницей Дома и приближенной к музею. Она сообщила, что вроде бы дневники Льва Федотова наконец-то переданы в РГАЛИ (Госархив литературы и истории). Правда, остается вопрос об их доступности (как в свое время с рукописями Высоцкого), но это уже другая история...

Константин Рязанов